Рассказы о зиме для школьников. Ёлка

Рассказы о зиме для школьников. Ёлка

Он вручил хозяйке пятнадцать копеек и, наказав купить ситника к чаю и накормить обедом мальчугана, попросил передать ему, чтобы он не выходил никуда из дому, пока майор не вернётся, и вообще присмотреть за мальчиком, если он сделается нездоров.

— И то вчера прозяб! — прибавил он и, галантно приложившись к козырьку картуза, вышел вон.

Утро стояло морозное, такое же ветреное, как вчера, и прохватывало майора. Но он, казалось, не обращал на это внимания и твёрдыми, бодрыми шагами, серьёзный и решительный, шёл по направлению к кабаку, где был завсегдатаем. Войдя туда, он молча раскланялся с заспанным сидельцем, выпил стаканчик водки, крякнул и конфиденциально шепнул ему:

— А я к вам, Иван Филиппыч, сегодня с маленькой просьбой.

— Какая же будет ваша просьба, майор? — отвечал краснощёкий ярославец.

— Тут есть одно обстоятельство... Мне бы рублик в долг... дней на пяток... Верьте...

— Ну уж это извините, майор... Насчёт напитку, сами знаете, я вам завсегда оказываю кредит, а чтобы деньгами... Уж не прогневайтесь, майор... Небось сегодня вы и больше рубля насбираете.

Майор молча приложился к козырьку и вышел на улицу.

Сперва он обходил лавки и собирал копейки. Много обошёл он таким образом лавок и насбирал копеек сорок. А мороз крепчал, и майору становилось жутко от холода. Надо было согреться, и к полудню он зашёл в закусочную, выпил ещё стаканчик, съел порцию селянки, приготовленной бог весть из каких отбросов, и, обогревшись, снова вышел на улицу, рассчитывая «работать» теперь, обращаясь к проходящим, и при удобном случае заходить в квартиры.

Майор благоразумно избегал очень бойких улиц и шатался более по улицам глухим, где не бывало городовых. Завидя какую-нибудь даму, майор не без достоинства прикладывал руку к козырьку и тихо, словно желая сообщить какой-нибудь секрет, говорил: «Отставному военному, мадам. Не откажите?»

Но дамы по большей части пугливо прибавляли шаги и озирались: нет ли поблизости городового. Что же касается до мужчин, то они как-то безучастно внимали и русским и французским фразам майора, и трагическим и комическим его обращениям. Таким образом, пробродив часа два, бедный майор собрал ещё всего двадцать копеек, поданных ему одною купчихой и каким-то подвыпившим господином, которого майор абордировал фразой: «на сорокоушку, s'il vous plait1», что, видимо, очень понравилось весёлому господину, давшему майору целый гривенник. Вообще «работа» шла плохо. Погода стояла дьявольская, и некогда было подавать милостыню.

Майор начинал снова зябнуть и падать духом при мысли об ёлке. Он пробовал было обращаться к швейцарам, чтобы его пустили подать прошение, но швейцары не пускали и посмеивались над его костюмом и над его серьёзным видом, полным чувства собственного достоинства.

Тем не менее майору удалось-таки проникнуть во двор одного большого роскошного дома, минуя дворников, прочитать на доске фамилии жильцов, войти с чёрного хода в большую, светлую, тёплую кухню и, поклонившись дебелой, краснощёкой «кухарке за повара» самым любезным манером, сказать с изысканною вежливостью, стараясь придать своему сиплому баску возможно нежное выражение:

— Осмелюсь, мадам, обеспокоить вас вопросом: генеральша Тонкоусова изволит быть дома?

Несмотря на столь любезное обращение, «кухарка за повара», быстро оглядев и костюм и физиономию неожиданного посетителя, весьма сухо спросила:

— А вам зачем нужно генеральшу? По каким-таким делам?

— По своим собственным, к прискорбию... По семейным делам... Я имел честь прежде служить под начальством генерала и потому осмелился... Не извольте, мадам, сомневаться! Я... отставной офицер... майор от армии... ранен пулей в ногу... Болезнь довела меня до несчастия... Пятеро детей... последний малютка... Не откажите подать генеральше это свидетельство...

И с этими словами, кинув на кухарку быстрый взгляд, словно бы испытующий степень произведённого впечатления, майор вытащил из-за пазухи засаленное прошение, в котором собственноручно изложил свои боевые заслуги, наделив себя многочисленным семейством, и протянул бумагу к кухарке, видимо несколько смягчившейся после красноречия майора.

— Напрасно только докладывать! — проговорила она. — Наша генеральша без рекомендации никому не подаёт.

Майор не без трагизма указал правой рукой на свою деревяшку и произнёс с горькой усмешкой:

— А это разве не рекомендация?!

И, выдержав паузу, прибавил:

— Доложите, мадам, будьте снисходительны к несчастному майору. Быть может, генеральша соблаговолит пожаловать рубликом...

— Ни за что! Она у нас карахтерная и чистый скаред! — с внезапным раздражением ответила кухарка. — Много-много двугривенный даст и то вряд ли. Вы подождите. Вот придёт лакей. Он доложит...

Майор снова упал духом и думал уж уходить пытать счастья в следующем этаже, как вдруг быстрый его взгляд заметил, что в жестяной лоханке, совсем близко от него, лежит целая куча серебряных ложек, ножей и вилок, предназначенных для мытья. И внезапная мысль осенила майора.

«Две ложки совсем бы устроили его дело. Сбыть их можно за два рубля, и ёлка готова!» — пронеслось в его голове с быстротой молнии в то время, как он в мрачной позе трагического актера едва заметно подвигался к соблазнительной лоханке. Он испытывал и страх неудачи и сладкое волнение при мысли о радости мальчугана, и зорко наблюдал за кухаркой.

Прошла минута, другая, третья. Кухарка отвернулась. Майор в это мгновение страшно закашлялся, и пара ложек была уже у него за пазухой, а сам он в почтительном отдалении от лоханки всё в той же трагической позе.

Всё обошлось благополучно. Кухарка ничего не заметила.

— Простите, мадам, ещё слово: быть может, лакей не скоро придет? — осведомился наконец майор.

— Верно, гости. Он и торчит там...

— В таком разе уж лучше я завтра, с вашего позволения, приду, а сегодня в другие дома наведаюсь... Позвольте вас чувствительно поблагодарить за готовность и пожелать вам всего хорошего в жизни. Adieu!

Раскланявшись ещё с большей любезностью, майор, надев картуз, вышел из кухни и не без некоторой тревоги прошел двор. Выйдя за ворота, он торопливо зашагал вдоль улицы, и, только очутившись на значительном расстоянии от большого дома, облегчённо и радостно вздохнул, с торжеством победителя нащупывая в кармане будущую ёлку.

III

В седьмом часу майор вернулся в свою трущобу озябший, слегка выпивший и радостно взволнованный. На плече у него была небольшая ёлочка с красными бумажными обручами и розанами, а в большой суме, подшитой под пальто, лежало несколько свёртков и полштоф водки.

При виде майора с ёлкой, квартирная хозяйка разинула рот — до того это было неожиданно и ни с чем несообразно. Она, впрочем, любезно разрешила майору убрать ёлку в своей комнате, чтобы мальчика неожиданностью.

— Кстати он и спит! — сказала она и прибавила: — Ишь ведь выдумали! Видно, майор, сегодня хорошо работали?

— Ничего себе... недурно! — не без гордости отвечал майор, вынимая свёртки.

И вслед затем он приступил к уборке ёлки. Делал он это с самым серьезным и торжественным видом, весь погруженный в своё занятие. Хозяйка помогала ему, перевязывая нитками разные вкусные вещи, которые майор развешивал сам, стараясь придать ёлке пышный и элегантный вид.

— Ай да майор! Сколько накупил! — удивлённо восклицала по временам хозяйка.

— Нельзя... Уж ёлка так ёлка! — весело замечал майор, не отрываясь от работы.

Наконец ёлка была убрана и свечи укреплены. Майор обошел ёлку со всех сторон и, видимо, остался доволен.

— Ведь хороша, Матрёна Ивановна?

— Уж на что лучше, майор. Хоть бы генеральскому сыну! — одобрила хозяйка.

Майор зажёг свечи и осторожно внёс ёлку в маленькую свою каморку. Следом за ним квартирная хозяйка несла водку, колбасу, кусок ветчины и булки и всё это расставила на маленьком трехногом столе, составлявшем главную мебель майорского помещения.

— Федя... вставай, братец! — будил майор своего товарища.

Ослеплённый светом, мальчик встал и, протирая глаза, изумлённый смотрел на маленькую ёлочку, горевшую огнями и убранную десятком яблоков, копеечными пряниками, мармеладом, золотыми орехами и разными дешёвыми украшениями.

Мальчику казалось, что он во сне, и он стоял около ёлки, словно очарованный, не смея к ней подойти.

Майор любовался и восхищением мальчика и произведением своих рук.

— Я обещал тебе ёлку, Федя... Ну вот она и есть! — проговорил радостно майор, и в голосе его звучала бесконечная нежность...

Мальчик пришёл в неописанный восторг. Приблизившись к ёлке, он жадными блестящими глазёнками оглядывал её во всех подробностях.

— Да ты ешь, Федя... Что хочешь ешь... Всё — твое! — говорил майор, поднося Матрёне Ивановне стаканчик.

Мальчик не заставил себя просить и стал уписывать за обе щеки и сладости, и ветчину, и колбасу, не особенно заботясь о последовательности.

В не меньшем восторге был и майор. Он довольно скоро распил с Матрёной Ивановной полштоф и любовно поглядывал на своего товарища и на ёлочку, осветившую радостным светом их убогую каморку и горемычную жизнь.

Похожие статьи:

Сладков. Суд над декабрём

Житков. Метель

Константин Ушинский. Проказы старухи зимы

Рассказы о зиме для младших школьников

Рассказы о зиме для школьников. Проказы старухи зимы

Страницы: 1 2
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!