Сказка «Сказка о молодильных яблоках и живой воде»

Русская народная сказка «Сказка о молодильных яблоках и живой воде»

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Царь, и было у него три сына: старшего звали Фёдор, среднего — Василий, а младшего — Иван.

Царь был очень стар и слаб зрением, а прослышал он, что за тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой. Говорили, что если съесть старику это яблоко — помолодеет, а водой этой умыть глаза слепцу — прозреет.

И вот, Царь собирает пир на весь мир, зовёт на пир сыновей и говорит им:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Тут старший сын стал хорониться за среднего, а средний за младшего, а от младшего ответу нет.

Выходит Царевич Фёдор и говорит:

— Неохота нам в люди царство отдавать. Я поеду в эту дорожку, привезу тебе, Царь-батюшка, молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец.

Пошёл Фёдор-Царевич на конюший двор, выбирает себе коня неезженного, уздает узду неузданную, берёт плётку нехлёстанную, кладёт двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, а ради крепости... Отправился Фёдор-Царевич в дорожку.

Ехал он близко ли, далеко ли — про то неведомо, но вот доезжает до перекрёстка трёх дорог. Лежит на перекрестке плита-камень, на которой написано: «Направо ехать — себя спасать, коня потерять. Налево ехать — коня спасать, себя потерять. Прямо ехать — женатому быть».

Поразмыслил Фёдор-Царевич и повернул на ту дорожку, где женатому быть. Ехал-ехал и доезжает до терема под золотой крышей. А из терема навстречу ему бежит прекрасная девица и говорит:

— Царский сын, я тебя из седла выну, иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.

— Нет, девица, хлеба-соли я не хочу, сном мне дороги не скоротать. Мне надо вперёд двигаться.

— Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого.

Тут прекрасная девица его из седла вынула и в терем повела. Накормила его, напоила и спать на кровать положила. Только лёг Фёдор-Царевич к стенке, эта девица живо кровать повернула, он и полетел в подполье, в яму глубокую...

Долго ли, коротко ли — Царь опять собирает пир, зовёт сыновей и говорит им:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Тут опять средний хоронится за младшего, а от младшего ответа нет.

Выходит средний сын, Василий-Царевич:

— Батюшка, неохота мне царство в чужие руки отдавать. Я поеду в дорожку, привезу тебе что просишь.

Идёт Василий-Царевич на конюший двор, выбирает коня неезженного, уздает узду неузданную, берёт плётку нехлёстанную, кладёт двенадцать подпруг с подпругою. Видели, как садился, а не видели, в какую сторону укатился... Вот он доезжает до перепутья, где лежит плита-камень, на которой написано: «Направо ехать — себя спасать, коня потерять. Налево ехать — коня спасать, себя потерять. Прямо ехать — женатому быть».

Думал-думал Василий-Царевич и поехал дорогой, где женатому быть. Доехал до терема с золотой крышей. Выбегает к нему прекрасная девица и просит его откушать хлеба-соли и лечь почивать.

— Царский сын, не торопись ехать, а торопить делать, что тебе любо-дорого...

Тут она его из седла вынула, в терем повела, накормила-напоила и спать положила.

Только Василий-Царевич лёг к стенке, она опять повернула кровать, и он полетел в подполье. А там спрашивают:

— Кто летит?

— Василий-Царевич. А кто сидит?

— Фёдор-Царевич.

— Вот, брат, попали!

Долго ли, коротко ли — в третий раз Царь собирает пир и говорит:

— Кто бы, ребятушки, выбрался из вас, съездил за тридевять земель, в тридевятое царство, тридесятое государство привёз бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому храбрецу полцарства отписал.

Не за кем младшему Ивану-Царевичу хорониться, выходит он и говорит:

— Дай мне, батюшка, благословеньице, с буйной головы до резвых ног, ехать в тридевятое царство, в тридесятое государство — поискать тебе молодильных яблок и живой воды да поискать ещё моих братьецев.

Дал ему Царь благословеньице. Пошёл Иван- Царевич в конюший двор — выбрать себе коня по разуму. На которого коня ни взглянет, тот дрожит, на которого руку положит — тот с ног валится... Не мог выбрать Иван-Царевич коня по разуму. Идёт, повесил буйну голову. Навстречу ему бабушка-задворенка.

— Здравствуй, дитятко Иван-Царевич! Что ходишь кручинен-печален?

— Как же мне, бабушка, не печалиться — не могу найти коня по разуму.

— А ты бы меня спросил. Добрый конь стоит закованный в погребу, на цепи железной. Сможешь его взять — будет тебе конь по разуму.

Приходит Иван-Царевич к погребу, пнул плиту железную, свернулась плита с погреба. Подскочил к коню, стал ему конь своими передними ногами на плечи. Стоит Иван-Царевич — не шелохнётся. Сорвал конь железную цепь, выскочил из погреба и Ивана-Царевича вытащил. И тут Иван-Царевич его обуздал уздою неузданной, оседлал седельцем неезженным, наложил двенадцать подпруг с подпругою — не ради красы, ради славушки молодецкой.

Отправился Иван-Царевич в путь-дорогу. Видели, что садился, а не видели, в какую сторону укатился... Доехал он до перепутья и поразмыслил:

«Направо ехать — коня потерять. Куда мне без коня-то? Прямо ехать — женату быть. Не за тем я в путь-дорогу выехал. Налево ехать — коня спасти. Эта дорога самая лучшая для меня».

И поворотил он по той дороге, где коня спасти — себя потерять. Ехал он долго ли, коротко ли — про то неведомо, но доехал до избушки. Стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану- Царевичу передом. Зашёл он в неё, а там сидит Баба-яга, шёлковый кудель мечет, а нитки через грядки бросает.

— Фу, фу, — говорит, — русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл.

А Иван-Царевич ей:

— Ах ты, Баба-яга — костяная нога, не поймавши птицу — теребишь, не узнавши молодца — хулишь. Ты бы сейчас вскочила да меня, добра молодца, дорожного человека, накормила- напоила и для ночи постелю собрала. Я бы улёгся, ты бы села к изголовью, стала бы спрашивать, а я бы стал сказывать — чей да откуда.

Вот Баба-яга это дело всё справила — Ивана- Царевича накормила-напоила и на постелю уложила; села к изголовью и стала спрашивать:

— Чей ты, дорожный человек, добрый молодец, да откуда? Какой ты земли? Каких отца- матери сын?

— Я, бабушка, из такого-то царства, из такого- то государства, царский сын Иван-Царевич. Еду за тридевять земель, за тридевять озёр, в тридесятое царство за живой водой и молодильными яблоками.

— Ну, дитя моё милое, далеко же тебе ехать: живая вода и молодильные яблоки — у сильной богатырки, моей родной племянницы — девицы Синеглазки. Не знаю, получишь ли ты добро...

— А ты, бабушка, дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум.

— Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня. Мой конь будет бойчее, довезёт он тебя до моей средней сестры, она тебя научит.

Иван-Царевич поутру встаёт ранёхонько, умывается белёшенько, благодарит Бабу-ягу за ночлег. Садится на коня и в путь трогается. Не успел Иван-Царевич сесть, а конь уж двести вёрст проскакал...

И вот видит Иван-Царевич перед собой избушку на курьей ножке, об одном окошке.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к нему передом. Вдруг слышно — конь заржал, и конь под Иваном-Царевичем откликнулся. Кони-то были одностадные. Услышала это Баба-яга — ещё старее той — и говорит:

— Приехала ко мне, видно, сестрица в гости.

И выходит на крыльцо:

— Фу-фу, русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл.

А Иван-Царевич ей:

— Ах ты, Баба-яга — костяная нога, встречай гостя по платью, провожай по уму. Ты бы моего коня убрала, меня бы, добра молодца, дорожного человека, накормила-напоила и спать уложила...

Баба-Яга это дело всё справила — коня убрала, а Ивана-Царевича накормила-напоила, на постель уложила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

— Я, бабушка, из такого-то царства, из такого- то государства, царский сын Иван-Царевич. Еду за живой водой и молодильными яблоками к сильной богатырке, девице Синеглазке...

— Ну, дитя милое, не знаю, получишь ли ты добро. Мудро тебе, мудро добраться до девицы Синеглазки!

— А ты, бабушка, дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум.

— Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня, поезжай к моей старшей сестре. Она лучше меня научит, что делать.

Вот Иван-Царевич заночевал у этой старухи, поутру встал ранёхонько, умылся белёшенько. Поблагодарил Бабу-ягу за ночлег и поехал на её коне. А этот конь ещё бойчей прежнего. Не успел Иван-Царевич сесть, а конь уж триста вёрст проскакал...

И вот стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

Иван-Царевич и говорит:

— Избушка, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом! Мне не век вековать, а одну ночь ночевать.

Вдруг заржал конь, и под Иваном-Царевичем конь откликнулся. Выходит на крыльцо Баба-яга, старых лет, ещё старее прежней. Поглядела — конь её сестры, а седок чужестранный, молодец прекрасный...

Тут Иван-Царевич вежливо ей поклонился и ночевать попросился. Делать нечего! Ночлега с собой не возят — ночлег каждому нужен: и пешему и конному, и бедному и богатому.

Баба-яга всё дело справила — коня убрала, а Ивана-Царевича накормила-напоила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

— Я, бабушка, такого-то царства, такого-то государства, царский сын Иван-Царевич. Был у твоей младшей сестры, она послала к средней, а средняя сестра к тебе послала. Дай свою голову моим могучим плечам, направь меня на ум-разум, как мне добыть у девицы Синеглазки живой воды и молодильных яблок.

— Так и быть, помогу я тебе, Иван-Царевич. Девица Синеглазка, моя племянница, — сильная и могучая богатырка. Вокруг её царства — стена три сажени вышины, сажень толщины, у ворот стража — тридцать богатырей. Тебя и в ворота не пропустят. Надо тебе ехать в середину ночи, ехать на моём добром коне. Доедешь до стены — бей коня по бокам плетью нехлёстанной. Конь через стену перескочит. Ты коня привяжи и иди в сад. Увидишь яблоню с молодильными яблоками, а под яблоней колодец. Три яблока сорви, а больше не бери. И зачерпни из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. Девица Синеглазка будет спать, ты в терем к ней не заходи, а садись на коня и бей его по крутым бокам. Он тебя через стену перенесёт.

Иван-Царевич не стал ночевать у этой старухи, а сел на её доброго коня и поехал в ночное время. Этот конь поскакивает, мхи-болота перескакивает, реки, озёра хвостом заметает.

Долго ли, коротко ли ехал — про то не ведомо, но доезжает Иван-Царевич в середине ночи до высокой стены. У ворот стража спит — тридцать могучих богатырей. Прижимает он своего доброго коня, бьёт его плетью нехлёстанной.

Конь осерчал и перемахнул через стену. Слез Иван-Царевич с коня, входит в сад и видит — стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, и под яблоней колодец. Иван-Царевич сорвал три яблока, а больше не стал брать да зачерпнул из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец.

И захотелось ему самому увидать сильную, могучую богатырку, девицу Синеглазку.

Входит Иван-Царевич в терем, а там спят: по одну сторону шесть полениц — девиц-богатырок и по другую сторону шесть.

Посредине разметалась девица Синеглазка, спит, как сильный речной порог шумит.

Не стерпел Иван-Царевич, приложился, поцеловал её и вышел... Сел на доброго коня, а конь говорит ему человеческим голосом:

— Не послушался ты, Иван-Царевич, вошёл в терем к девице Синеглазке! Теперь мне стены не перескочить.

Иван-Царевич бьёт коня плетью нехлёстанной — да без толку.

— Ах ты конь, волчья сыть, травяной мешок, нам здесь не ночь ночевать, а голову потерять!

Осерчал конь пуще прежнего и перемахнул через стену, да задел об неё одной подковой — на стене струны запели и колокола зазвонили. Девица Синеглазка проснулась да увидала покражу:

— Вставайте, у нас покража большая!

Велела она оседлать своего богатырского коня и кинулась с двенадцатью поленицами в погоню за Иваном-Царевичем.

Гонит Иван-Царевич во всю прыть лошадиную, а девица Синеглазка гонит за ним. Доезжает он до старшей Бабы-яги, а у неё уже конь выведенный, готовый. Он — со своего коня да на этого и опять вперед погнал... Иван-то Царевич за дверь, а девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у Бабы-яги:

— Бабушка, здесь зверь не прорыскивал ли?

— Нет, дитятко.

— Бабушка, здесь молодец не проезживал ли?

— Нет, дитятко. А ты с пути-дороги поешь молочка.

— Поела бы я, бабушка, да долго корову доить.

— Что ты, дитятко, живо справлюсь...

Пошла Баба-яга доить корову — доит, не торопится. Поела девица Синеглазка молочка и опять погнала за Иваном-Царевичем.

Доезжает Иван-Царевич до средней Бабы-яги, коня сменил и опять погнал. Он — за дверь, а девица Синеглазка — в дверь:

— Бабушка, не прорыскивал ли зверь, не проезжал ли добрый молодец?

— Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги поела блинков.

— Да ты долго печь будешь.

— Что ты, дитятко, живо справлю...

Напекла Баба-яга блинков — печёт, не торопится. Девица Синеглазка поела и опять погнала за Иваном-Царевичем. Он доезжает до младшей Бабы-яги, слез с коня, сел на своего коня богатырского и опять погнал. Он — за дверь, девица Синеглазка — в дверь и спрашивает у Бабы-яги, не проезжал ли добрый молодец.

— Пет, дитятко. А ты бы с пути-дороги в баньке попарилась.

— Да ты долго топить будешь.

— Что ты, дитятко, живо справлю...

Истопила Баба-яга баньку, всё изготовила. Девица Синеглазка попарилась, обкатилась и опять поскакала. Конь её с горки на горку поскакивает, реки, озёра хвостом заметает.

Стала она Ивана-Царевича настигать. Он видит за собой погоню: двенадцать богатырок с тринадцатой — девицей Синеглазкой — ладят на него наехать, с плеч голову снять. Стал он коня приостанавливать, девица Синеглазка наскакивает и кричит ему:

— Что ж ты, вор, без спросу из моего колодца пил да колодец не прикрыл!

А он ей:

— Что же, давай разъедемся на три прыска лошадиных, давай силу пробовать.

Тут Иван-Царевич и девица Синеглазка заскакали на три прыска лошадиных, брали палицы боевые, копья долгомерные, сабельки острые. И съезжались три раза, палицы поломали, копья- сабли исщербили — не могли друг друга с коня сбить. Незачем стало им на добрых конях разъезжаться, соскочили они с коней и схватились в охапочку.

Боролись с утра до вечера — с красна солнышка до закату. У Ивана-Царевича нога подвернулась, упал он на сыру землю. Девица Синеглазка стала коленкой на его белу грудь и вытаскивает кинжалище булатный — пороть ему белу грудь.

Иван-Царевич и говорит ей:

— Не губи ты меня, девица Синеглазка, лучше возьми за белые руки, подними с сырой земли, поцелуй в уста сахарные.

Тут девица Синеглазка подняла Ивана-Царевича с сырой земли и поцеловала в уста сахарные. И раскинули они шатёр в чистом поле, на широком раздолье, на зелёных лугах. Тут они гуляли три дня и три ночи. Здесь они и обручились и перстнями обменялись. Девица Синеглазка ему говорит:

— Я поеду домой — и ты поезжай домой, да смотри никуда не сворачивай... Через три года жди меня в своём царстве.

Сели они на коней и разъехались... Долго ли, коротко ли, не скоро дело делается, скоро сказка сказывается, — доезжает Иван-Царевич до перепутья трёх дорог, где плита-камень, и думает: «Вот хорошо! Домой еду, а братья мои пропадают без вести».

И не послушался он девицы Синеглазки, своротил на ту дорогу, где женатому быть... И наезжает на терем под золотой крышей. Тут под Иваном-Царевичем конь заржал, и братьевы кони откликнулись. Кони-то были одностадные. Иван-Царевич взошёл на крыльцо, стукнул кольцом — маковки на тереме зашатались, оконницы покривились. Выбегает прекрасная девица.

— Ах, Иван-Царевич, давно я тебя поджидаю! Иди со мной хлеба-соли откушать и спать- почивать.

Повела его в терем и стала потчевать. Иван- Царевич не столько ест, сколько под стол кидает, не столько пьёт, сколько под стол льёт. Повела его прекрасная девица в спальню:

— Ложись, Иван-Царевич, спать-почивать.

А Иван-Царевич столкнул её на кровать, живо кровать повернул, девица и полетела в подполье, в яму глубокую.

Иван-Царевич наклонился над ямой и кричит:

— Кто там живой?

А из ямы отвечают:

— Фёдор-Царевич да Василий-Царевич.

Он их из ямы вынул — они лицом черны, землёй уж стали порастать. Иван-Царевич умыл братьев живой водой — стали они опять прежними.

Сели они на коней и поехали... Долго ли, коротко ли, доехали до перепутья. Иван-Царевич и говорит братьям:

— Покараульте моего коня, а я лягу отдохну.

Лёг он на шелковую траву и богатырским сном заснул.

А Фёдор-Царевич и говорит Василию-Царевичу:

— Вернёмся мы без живой воды, без молодильных яблок, будет нам мало чести, нас отец пошлёт гусей пасти...

Василий-Царевич отвечает:

— Давай Ивана-Царевича в пропасть спустим, а эти вещи возьмём и отцу в руки отдадим.

Вот они у Ивана-Царевича из-за пазухи вынули молодильные яблоки и кувшин с живой водой, а его взяли и бросили в пропасть. Иван-Царевич летел туда три дня и три ночи. Упал на самом взморье, опамятовался и видит — только небо и вода, и под старым дубом у моря птенцы пищат — бьёт их непогода.

Иван-Царевич снял с себя кафтан и птенцов покрыл, а сам укрылся под дубом.

Унялась непогода, летит большая птица Нагай. Прилетела, под дуб села и спрашивает птенцов:

— Детушки мои милые, не убила ли вас непогодушка-ненастье?

— Не кричи, мать, нас сберёг русский человек, своим кафтаном укрыл.

Птица Нагай спрашивает Ивана-Царевича:

— Для чего ты сюда попал, милый человек?

— Меня родные братья в пропасть бросили за молодильные яблоки да за живую воду.

— Ты моих детей сберёг, спрашивай у меня, чего хочешь: злата ли, серебра ли, камня ли драгоценного.

— Ничего, Нагай-птица, мне не надо: ни злата, ни серебра, ни камня драгоценного. А нельзя ли мне попасть в родную сторону?

Нагай-птица ему отвечает:

— Достань мне два чана — пудов по двенадцати — мяса.

Вот Иван-Царевич настрелял на взморье гусей- лебедей, в два чана поклал, поставил один чан Нагай-птице на правое плечо, а другой чан — на левое, сам сел ей на хребет. Стал птицу Нагай кормить, она поднялась и летит в вышину. Она летит, а он ей подаёт да подаёт...

Долго ли, коротко ли так летели, скормил Иван-Царевич оба чана.

А птица Нагай опять оборачивается. Он взял нож, отрезал у себя кусок с ноги и Нагай-птице подал. Она летит, летит и опять оборачивается. Он с другой ноги срезал мясо и подал. Вот уже недалеко лететь осталось.

Нагай-птица опять оборачивается. Он с груди у себя мясо срезал и ей подал. Тут Нагай-птица донесла Ивана-Царевича до родной стороны.

— Хорошо ты кормил меня всю дорогу, но слаще последнего кусочка отродясь не едала.

Иван-Царевич ей и показывает раны. Нагай- птица три куска подаёт ему:

— Приставь на место.

Иван-Царевич приставил — мясо и приросло к костям.

— Теперь слезай с меня, Иван-Царевич, я домой полечу.

Полетела Нагай-птица назад, а Иван-Царевич пошёл путём-дорогой на родную сторону.

Пришёл он в столицу и узнаёт, что Фёдор- Царевич и Василий-Царевич привезли отцу живой воды и молодильных яблок и Царь исцелился: по-прежнему стал здоровьем крепок и глазами зорок.

Не пошёл Иван-Царевич к отцу, к матери, а собрал пьяниц, кабацкой голи и давай гулять по кабакам.

В ту пору за тридевять земель, в тридевятом царстве, -тридесятом государстве сильная богатырка Синеглазка родила двух сыновей. Они растут не по дням, а по часам.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается — прошло три года. Синеглазка взяла сыновей, собрала войско и пошла искать Ивана- Царевича.

Пришла она в его царство и в чистом поле, в широком раздолье, на зелёных лугах раскинула шатёр белополотняный. От шатра дорогу устелила сукнами цветными. И посылает в столицу Царю сказать:

— Царь, отдай Царевича. Не отдашь — всё царство потопчу, пожгу, тебя в полон возьму.

Царь испугался и посылает старшего — Фёдора-Царевича.

Идёт Фёдор-Царевич по цветным сукнам, подходит к шатру белополотняному. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идёт?

— Нет, детушки, это ваш дяденька.

— А что прикажешь с ним делать?

— А вы, детушки, угостите его хорошенько.

Тут эти двое пареньков взяли трости и давай хлестать Фёдора-Царевича пониже спины. Били- били, он едва ноги унёс.

А Синеглазка опять посылает к Царю:

— Отдай Царевича...

Пуще испугался Царь и посылает среднего — Василия-Царевича. Он приходит к шатру. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идёт?

— Нет, детушки, это ваш дяденька. Угостите его хорошенько.

Двое пареньков опять давай дядю тростями чесать. Били-били, Василий-Царевич едва ноги унёс.

Синеглазка в третий раз посылает к царю:

— Ступайте, ищите третьего сынка, Ивана- Царевича. Не найдёте — всё царство потопчу, пожгу.

Царь ещё пуще испугался, посылает Фёдора- Царевича и Василия-Царевича найти брата, Ивана-Царевича.

Тут братья упали отцу в ноги и во всём повинились: как у сонного Ивана-Царевича взяли живую воду и молодильные яблоки, а самого бросили в пропасть.

Услышал это Царь и залился слезами.

А в ту пору Иван-Царевич сам идёт к Синеглазке. Подходит он к белополотняному шатру. Выбегают два мальчика:

— Матушка, матушка, к нам кто-то идёт...

А Синеглазка им:

— Возьмите его за белые руки, ведите в шатёр. Это ваш родной батюшка. Он безвинно три года страдал.

Тут Ивана-Царевича взяли за белые руки, ввели в шатёр. Синеглазка его умыла и причесала, одежду на нём сменила и спать уложила...

На другой день Синеглазка и Иван-Царевич приехали во дворец. Тут начался пир на весь мир — честным пирком да и за свадебку. Фёдору- Царевичу и Василию-Царевичу мало было чести, прогнали их со двора — ночевать где ночь, где две, а третью и ночевать негде...

Иван-Царевич не остался здесь, а уехал с Синеглазкой в её девичье царство.

Тут и сказке конец.

Похожие статьи:

Сказка «Кукушка»

Сказка «Весёлый воробей»

Сказка «Почему звери друг от друга отличаются»

Сказка «Сестрица Алёнушка и братец Иванушка»

Сказка «Сивка-бурка»

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!